|
С этой точки зрения сознательная личность есть более или менее
произвольная часть коллективной души. Она заключается в сумме
психических фактов, которые некто считает личными. Определение "личный"
означает "принадлежащий исключительно этому частному лицу". Сознание,
которое целиком и полностью является личным, с известной тревогой
подчеркивает свое исконное право и право частной собственности на свои
содержания, стремясь таким образом создать видимость целого. Что
касается содержаний, отказывающихся втискиваться в это целое, то с ними
поступают двояко: либо не обращают внимания и забывают об их
существовании, либо вытесняют и отрицают. Это обычный способ
самовоспитания, но он слишком произволен и насильствен. Слишком многим
из нашей общечеловеческой природы приходится жертвовать в интересах
идеального образа, по которому человек пытается сформировать себя.
Отсюда, эти безупречно "личные" люди всегда очень чувствительны к
происходящему, ибо легко может случиться нечто такое, что внесет в
сознание нежеланную часть их подлинного ("индивидуального") характера.
Эту произвольно, хотя и часто с большим трудом формируемую часть
коллективной души я назвал персоной (persona). Термин персона в самом
деле весьма подходящее для этого выражение, ибо первоначально юно
означало маску, которую когда-то одевали актеры, чтобы обозначить
исполняемую ими роль. Если же мы попытаемся провести точную границу
между тем психическим материалом, который следует считать личным, и тем,
который следует считать безличным, то вскоре окажемся в величайшем
затруднении, ибо, по определению, мы обязаны сказать о содержаниях
персоны то же самое, что уже было сказано о безличном бессознательном, а
именно, что они коллективны. Только потому что персона представляет
более или менее произвольную и случайную часть коллективной души, мы и
можем заблуждаться, ошибочно расценивая ее in toto как нечто
индивидуальное. Но персона, о чем свидетельствует ее название, является
лини. маской коллективной души, той маской, что симулирует
индивидуальность, заставляя других и самого ее обладателя поверить в то,
будто он индивидуален, тогда как он просто играет роль, через которую
говорит коллективная душа.
Когда мы анализируем персону, мы сдираем маску - и обнаруживаем: то, что
казалось индивидуальным, по сути своей коллективно, или, говоря иначе,
персона была только маской коллективной души. В принципе, маска и
нереальна вовсе: она лишь компромисс между индивидуумом и обществом в
отношении того, каким человек должен быть с виду. Он делает себе имя,
заслуживает титул или звание, выполняет некие обязанности, и вообще - он
то один, то другой. В известном смысле все это - реально, и все-таки, в
отношении составляющей сущность данного лица индивидуальности, это -
вторичная реальность, в создании которой другие часто принимают большее
участие, чем само заинтересованное лицо. Персона есть видимость,
реальность, имеющая два измерения [= личина. - А. А.], если уж давать ей
прозвище.
Было бы неправильно оставлять обсуждаемый вопрос в чем виде, как он
поставлен, не признан одновременно, что и конце концов есть нечто
индивидуальное в конкретном выборе и очерчивании персоны и что, несмотря
на исключительную тождественность эго-сознания и персоны,
бессознательная самость - действительная индивидуальность человека -
всегда присутствует и дает о себе знать если не прямо, то косвенно. Хотя
эго-сознание на первый взгляд тождественно персоне - той компромиссной
роли, в которой мы выставляем себя перед обществом, бессознательную
самость все же невозможно вытеснить до конца. Ее влияние обнаруживается,
главным образом, в особого рода контрастирующих и компенсирующих
содержаниях бессознательною. Чисто личная позиция сознательного ума
вызывает со стороны бессознательного реакции, которые, вместе с личными
вытеснениями, содержат в себе зачатки (seeds) индивидуального развития
под видом коллективных фантазий. Благодаря анализу личного
бессознательного, сознательная психика покрывается коллективным
материалом, который приносит с собой элементы индивидуальности. Я
полностью осознаю, что этот вывод должен быть скорее всего совершенно
непонятен любому, кто не знаком с моими взглядами и методикой работы, и
особенно тем, кто привык рассматривать бессознательное с точки зрения
фрейдовской теории. Но если читатель вспомнит мой пример со студенткой
философии, то сможет создать y себя приблизительное представление о том,
что я имею в виду. В начале лечения пациентка совершенно не сознавала
того, что ее отношение к отцу было фиксацией и что поэтому она искала
похожего на своего отца мужчину, на котором затем могла бы испытать спои
интеллект. Само по себе это не было бы ошибкой, если бы ее интеллект не
носил того сугубо опротестовывающего характера.
каковой, к несчастью, столь часто встречается y интеллектуальных женщин.
Такой интеллект всегда нацелен на поиск и указание ошибок другим; ему
присуща чрезмерная критичность, с неприятно задевающим личным оттенком,
однако его обладательницы претендуют на то, чтобы всегда считаться
объект иными. Мужчину это неизменно раздражает, особенно если критика,
как это часто бывает, касается какого-то слабого места, разговор о
котором, в интересах плодотворности диалога, лучше было бы вообще не
заводить. Но в том и заключается несчастливая особенность этого женского
интеллекта, что он нацелен не на плодотворный диалог, а на выискивание y
мужчины слабых мест с тем, чтобы прицепиться к ним и доводить партнера
до белого каления. Справедливости ради, следует заметить, что обычно
женщина не ставит себе такой сознательной цели, а имеет скорее
бессознательное намерение заставить мужчину занять высшее положение, и
тем самым превратить его в объект восхищения. Мужчина, как, правило, не
замечает, что ему навязывают роль героя; ему настолько претят "шпильки"
своей партнерши, что, избавившись от нее, он постарается никогда больше
не встречаться с этой дамой. В конце концов, единственный способный
вынести ее мужчина - это тот, кто уступает с самого начала, а значит и
не представляет из себя ничего такого, чем можно было бы восхищаться.
Размышляя над всем этим, моя пациентка, естественно, многое для себя
открыла, ибо она понятия не имела об игре, в которую играла. Кроме того,
ей нужно было еще разглядеть настоящий роман, который разыгрывался между
ней и отцом с самого детства. Нас слишком далеко завело бы подробное
описание того, как уже с самых ранних лет, с бессознательным
сочувствием, она играла на теневой стороне отца, которую ее мать никогда
не сознавала, и как она стала, задолго до отведенного ей срока,
соперницей матери. Все это вышло на свет в ходе анализа личного
бессознательного. Поскольку, хотя бы только по профессиональным
соображениям, я не мог позволить себе раздражаться, То неизбежно
превратился в героя и отца-возлюбленного. Поначалу перенесение тоже
состояло из содержаний личного бессознательного. Моя роль героя была
просто бутафорией и потому, поскольку благодаря ей я превращался в
чистейший фантом, пациентка могла играть свою традиционную роль
умудренной жизнью, не по годам зрелой, все понимающей
матери-дочери-возлюбленной - пустую роль, персону, за которой скрывалась
ее реальная и подлинная жизнь, ее индивидуальная самость. Ведь в той
степени, в какой она сначала полностью идентифицировалась со своей
ролью, она совершенно не сознавала свою подлинную самость. Она все еще
оставалась в своем расплывчатом инфантильном мире и пока вообще не
открыла для себя реальный мир. Но по мере того, как она, благодаря
постепенному анализу, стала сознавать существо своего перенесения.
начали претворяться в жизнь те сновидения, о которых я говорил в главе
1. Они поднимали наверх частицы коллективного бессознательного, - и это
было концом ее инфантильного мира вместе со всей высокопарной риторикой.
Она пришла в себя и к себе, то есть к своим собственным реальным
возможностям. Таков приблизительный ход вещей в большинстве случаев,
если анализ заходит достаточно далеко. То, что сознание ее
индивидуальности так точно совпадает с реактивацией архетипического
образа Бога, вовсе не случайное стечение обстоятельств, а весьма часто
событие, которое, на мой взгляд, соответствует закону бессознательного.
После этого отступления давайте вернемся к нашим предшествовавшим ему
размышлениям.
В том случае, если личные вытеснения освобождаются из бессознательного
плена, сплавленные вместе индивидуальность и коллективная душа начинают
выходить наружу, тем самым освобождая ранее вытесненные личные фантазии.
Появляющиеся теперь фантазии и сновидения принимают несколько иной вид
Верным признаком коллективных образов, по-видимому, служит появление
"космического" начала; другими словами, образы сновидения или фантазии в
этом случае связаны с космическими качествами, например, временной и
пространственной бесконечностью, огромными расстояниями, преодолеваемыми
с немыслимой скоростью, "астрологическими" ассоциациями, теллурическими,
лунарными и солярными аналогиями, изменениями размеров тела и т. д.
Очевидные случаи появления в сновидениях мифологических и религиозных
мотивов также указывают на активность коллективного бессознательного.
Коллективное начало весьма часто заявляет о себе через своеобразные
симптомы (Возможно, нелишне заметить, что коллективные элементы в
сновидениях появляются отнюдь не только на этой стадии аналитической
терапии. Существует множество психологических ситуаций, в которых
активность коллективного бессознательного может выйти на поверхность.
Однако, здесь не место вдаваться в обсуждение этих состояний.) ,
например, когда кому-то снится, будто он летит, подобно комете, сквозь
космическое пространство; будто он - Земля, Солнце или какая-то звезда;
будто его тело огромно или, наоборот, микроскопически мало, а то - будто
он умер, находится в неизвестном месте, не знает, кто он, не знает, что
делать, сошел с ума и т. д. Подобным же образом, вместе с симптомами
инфляции могут появляться чувства дезориентированности, головокружения и
т. п.
Прорывающиеся из коллективной души силы производят сбивающее с толку и
ослепляющее действие. Распад персоны однозначно вызывает высвобождение
непроизвольной фантазии, которая, видимо, есть не что иное, как
специфическая активность коллективной души. Эта активность извергает
такие содержания, о существовании которых человек никогда прежде не
догадывался. Но вместе с усилением, влияния коллективного
бессознательного ослабевает руководящая власть сознательного ума. Он
незаметно становится ведомым, в то время как бессознательный и безличный
процесс берет руководство на себя. И тогда сознательная личность, не
замечая этого, передвигается подобно фигуре на шахматной доске под рукой
невидимого игрока. И именно этот игрок определяет партию судьбы, а не
сознательный ум со своими планами. В приведенном выше примере разрешение
переноса, казавшееся сознательному уму просто невозможным, было
осуществлено как раз этим путем.
Попадание под влияние бессознательного процесса становится неизбежным
всякий раз, когда возникает необходимость преодоления на вид
непреодолимого затруднения. Само собой разумеется, что эта необходимость
появляется не y каждого больного неврозом, поскольку, возможно, в
большинстве случаев главным соображением оказывается всего лишь
устранение временных трудностей адаптации. Разумеется, явно тяжелые
случаи не поддаются лечению без глубокого изменения характера или
установки. В гораздо же большем числе случаев адаптация к внешней
действительности требует так много труда, что внутренней адаптации к
коллективному бессознательному просто не удается уделить внимания в
течение довольно долгого времени. Зато в тех случаях, когда эта
внутренняя адаптация становится проблемой, от бессознательного исходит
какое-то удивительное, непреодолимое притяжение, которое оказывает
мощное влияние на сознательную линию жизни. Превосходство
бессознательных влияний вкупе со связанными с ним распадением персоны и
лишением сознательного ума власти образует состояние психической
неустойчивости, вызываемое при аналитическом лечении искусственно, с
терапевтической целью: устранить препятствия, могущие сдерживать
дальнейшее развитие. Конечно, существует бесчисленное множество
препятствий, которые можно преодолеть с помощью доброго совета и
моральной поддержки, при условии доброй воли и понимания со стороны
пациента. Этим путем можно добиться отличных лечебных результатов. Не
так уж редки случаи, где вообще нет никакой нужды заводить разговор о
бессознательном. Но, с другой стороны, существуют затруднения, в
отношении которых нетрудно предвидеть невозможность удовлетворительного
разрешения. Если в этих случаях психическое равновесие не нарушается еще
до начала лечения, то это обязательно происходит во время анализа, и
иногда, без какого-либо вмешательства со стороны врача. Часто кажется,
словно эти пациенты только и ждали появления вызывающего доверие
человека, чтобы тотчас же отказаться от борьбы и пасть духом.
Такая утрата равновесия, в принципе, сходна с психологическим
нарушением: то есть, она отличается от начальных стадий психического
заболевания только тем, что в конечном счете приводит к улучшению
здоровья, тогда как последнее - к еще большему его разрушению. Это -
состояние паники перед лицом на первый взгляд безнадежных осложнений.
Обычно ему предшествовали отчаянные попытки силой воли справиться с
затруднением; затем наступало крушение надежд, - и некогда руководящая
воля полностью распадалась. Высвобожденная в результате этого распада
энергия теряется сознанием и переходит в бессознательное. Фактически,
первые признаки бессознательной активности появляются как раз в такие
моменты. (Я сразу вспоминаю случай с юношей, явно обделенным крепким
умом и силой духа.) Очевидно, та энергия, что уходила из сознания,
активировала бессознательное. Непосредственный результат - изменение
установки. Легко можно себе представить, что более сильный человек,
окажись он на месте этого юноши, воспринял бы то же видение звезд как
знак возможного исцеления и посмотрел бы на человеческое страдание sub
specie aeternitatis (С точки зрения вечности (лат.). - Прим. пер.), и
каковом случае его душевное равновесие было бы восстановлено.
Случись так, качавшееся непреодолимым препятствие было бы устранено.
Исходя из этого, я считаю, что такая утрата равновесия служит
определенной цели, поскольку приводит к замещению дефектного сознания
автоматической и инстинктивной деятельностью бессознательного, которая
все это время нацелена на создание нового равновесия и, следует
заметить, обычно достигает этой цели, при условии, что сознательный ум в
состоянии ассимилировать производимые бессознательным содержания, то
есть способен понять и переварить их. Если бессознательное просто
деспотически командует сознательным умом, то развивается психотическое
состояние. Если же бессознательному не удается ни безраздельно
господствовать, ни даже быть понятым, то результатом будет конфликт,
деформирующий все дальнейшее продвижение вперед. Однако в вопросе
понимания коллективного бессознательного мы сталкиваемся с огромной
трудностью, которую я сделал предметом обсуждения в следующей главе.
IV. Безуспешные попытки освобождения индивидуальности от коллективной души
А. Регрессивное восстановление персоны
Крах сознательной установки - дело серьезное. Он всегда переживается как
конец света, как если бы весь мир вернулся назад к первозданному хаосу.
Человек чувствует себя покинутым, сбившимся с курса и потерявшим
управление кораблем, отданным во власть стихий. Так, по крайней мере,
ему кажется. В действительности же, он просто обратился в нужде к
коллективному бессознательному, которое отныне берег руководство на
себя. Можно было бы умножить количество примерен таких случаев, когда
"спасительная" мысль, видение, "внутренний голос" с неотразимой силой
убеждения появлялись в критический момент и давали жизни новое
направление. Пожалуй, можно было бы привести не меньше примеров того,
когда крушение надежд означало катастрофу, разрушавшую всю жизнь, ибо и
такие моменты, кроме спасительных, могут приходить" и застревать
болезненные идеи, а также могут блекнуть идеалы, что не менее гибельно.
В первом случае развивается какая-то психическая странность или психоз,
а в последнем - состояния дезориентации и деморализации. Однако, в том
случае, когда содержания бессознательного прорываются в сознание,
замещая его функции своей жуткой властью приговора, встает вопрос о том,
как среагирует на это индивидуум. Одолеют ли его в конце концов эти
содержания? Или он сразу примет их доверчиво? Или, может быть,
отвергнет? (В данный момент я не рассматриваю идеальную реакцию, а
именно, критическое понимание.) Первый случай означает паранойю или
шизофрению; во втором случае индивидуум может либо превратиться в
пророчествующего чудака либо возвратиться к инфантильной установке и
оказаться отрезанным от соответствующего ею возрасту и положению
общества; третий случай подразумевает регрессивное восстановление
персоны. Эта формулировка настолько отдает специальной терминологией,
что читатель вполне может предположить, будто она имеет отношение к той
сложной психической реакции, какую модно наблюдать в ходе аналитического
лечения. Было бы, однако, ошибкой думать, что такого рода случаи
появляются только при аналитической терапии. Этот процесс с равным
успехом (а часто и лучше) можно наблюдать в других жизненных ситуациях,
а именно - во всех тех случаях карьеры, где имело место жестокое
разрушительное вмешательство судьбы. По всей вероятности, каждому
довелось в той или иной мере испытать на себе превратности судьбы, но
обыкновенно они наносят раны, которые заживают и не оставляют после себя
уродующих и лишающих трудоспособности отметин. Однако, здесь мы имеем
дело с пагубным опытом (experiences), который может полностью сломить
человека или, по крайней мере, покалечить его навсегда. Возьмем для
примера дельца, который пошел на чрезмерный писк и в результате оказался
банкротом. Если он не позволит себе пасть духом из-за случившейся с ним
неприятности и, поборов страх и уныние, сохранит прежнюю смелость в
делах, возможно добавив к ней немного полезной осторожности, то его
"рана" заживет без каких-либо остаточных явлений. Но если он все же не
выдерживает удара, отказывается от всякого дальнейшею писка и мучительно
пытается поправить свою общественную репутацию в рамках гораздо более
ограниченной личности, с умонастроением напуганного ребенка выполняя
неквалифицированную работу на должности, которая значительно ниже его
возможностей, то, говоря на профессиональном языке, он, вероятно,
восстановил свою персону регрессивным путем. Видимо, в результате испуга
он ускользнул в более раннюю фазу своей личности. Очевидно, он поступил
низко, притворяясь, будто остается тем же, кем был до этого решающего
события (experience), хотя на самом деле не мог даже помыслить о
повторении такого риска. Возможно, прежде он хотел большего, чем мог
совершить; теперь же он не отваживается даже на то, что ему вполне по
силам.
Такие случаи (experiences) встречаются среди лиц любого социального
положения и принимают всевозможные формы, а значит, их можно обнаружить
и в психологическом лечении. И здесь дело касается расширения личности,
риска своим материальным положением или собственной натурой. То, что
таким переломным событием (critical experience) в текущем лечении
является перенесение, хорошо видно на примере нашей студентки философии.
Как я уже указывал, y пациента существует возможность бессознательно
проскользнуть над рифом перенесения, которое в этом случае не становится
содержанием личного опыта, и потому не происходит ничего серьезного.
Врач, ради простой выгоды, вполне мог бы желать себе таких пациентов. Но
если пациенты интеллектуальны, они скоро открывают для себя
существование этой проблемы. И если тогда врач, как в упомянутом выше
случае, возвеличивается до отца-возлюбленного и, следовательно,
становится объектом бурного потока адресованных ему запросов, он
волей-неволей должен до конца продумать пути и средства отражения этой
бешеной атаки, чтобы не оказаться самому втянутым в водоворот и, в то же
время, не навредить пациенту. Насильственное прерывание перенесения
может вызвать полный рецидив или кое-что похуже; поэтому с данной
проблемой нужно обращаться с большим тактом и предусмотрительностью.
Другой возможностью является благочестивая надежда, что "со временем"
это "сумасбродство" прекратится само собой. Конечно, все проходит со
временем, но это "сумасбродство" может продолжаться весьма долго, и
трудности могут оказаться настолько невыносимыми для обеих сторон, что
мы могли бы с равным успехом сразу отбросить идею времени как целебного
фактора.
Казалось бы, гораздо лучший инструмент для "сражения" с перенесением
предлагает теория неврозов, сформулированная Фрейдом. Зависимость
пациента объясняется в ней как инфантильный сексуальный запрос (demand),
занимающий место здравого распоряжения зрелой сексуальностью. Сходные
преимущества предлагает и теория Адлера (Alfred Adler, The Neurotic
Constitution, первая публикация п 1912 г.. перевод на англ. В. Glueck и
J. Е. Lind (London, 1921).), объясняющая перенесение как инфантильное
намерение обрести власть и как "меру безопасности" ("security measure").
Обе теории так искусно прилажены к невротической ментальности, что любой
случай невроза можно объяснить одновременно обеими теориями (Ср. "On the
Psychology of the Unconscious" (Collected Works. Vol. 7) pars. 44ff, где
приведен пример одного такого случая. [Русск, пер.: О психологии
бессознательного // Юнг К. Г. Психология 6eccoзнательного М.: Канон.
1994. - Прим. пер.}). Этот весьма примечательный факт, который должен
быть подтвержден любым непредубежденным наблюдателем, может опираться
лишь на то обстоятельство, что фрейдовский "инфантильный эротизм" и
адлеровское "влечение к власти" суть одна и та же вещь, независимо от
теоретических расхождений между этими школами. Это просто фрагмент
вышедшего из-под контроля, а поначалу и вовсе не поддающегося управлению
изначального инстинкта, который обнаруживает себя в феномене
перенесения. Архаические формы фантазии, постепенно достигающие
поверхности сознания, служат лишь дополнительным доказательством этого.
Мы можем испытать обе теории, раскрыв пациенту глаза на то, насколько
инфантильны, невозможны и абсурдны его запросы, - и, возможно, в конце
концов он одумается и снова возьмется за ум. Однако, моя пациентка
оказалась не единственной, кто этого не сделал. Несомненно, врач всегда
может спасти свою репутацию с помощью этих теорий и более или менее
гуманно выпутаться из тягостного положения. Действительно, есть
пациенты, с которыми не стоит - или кажется, что не стоит - заходить в
лечении дальше; но есть и такие, которым эти процедуры наносят
бессмысленную душевную рану. В случае моей студентки я смутно чувствовал
что-то в этом роде и потому отказался от своих рационалистических
попыток ради того, чтобы - пусть с нескрываемым недоверием - дать
природе шанс исправить, как мне казалось, ее же собственную глупость.
Как уже упоминалось, это открыло мне нечто чрезвычайно важное, именно,
существование бессознательной саморегуляции. Бессознательное может не
только "желать", но и отказываться от своих желаний. Это осознание,
представляющее огромную важность для целостности личности, должно
оставаться недоступным для любого, кто не способен разделаться с
мнением, будто дело здесь просто в инфантилизме. Такой человек повернет
назад y самого порога этого осознания и скажет себе: "Конечно, все это
вздор. Я безумный фантазер! Лучшее, что можно было бы сделать, так это
похоронить бессознательное или выбросить его за борт вместе со всеми его
сочинениями". Смысл и цель того, о чем он так страстно мечтал, теперь
будет представляться ему детским лепетом. Он поймет, что сжигавшее его
желание было абсурдным, научится терпимо относиться к себе, смиряться с
неизбежностью. На что он способен? Вместо того, чтобы смело вступать в
конфликт, он будет, скорее, уходить от него, и - если говорить о пределе
его возможностей - будет регрессивно восстанавливать свою разбитую
вдребезги персону, обесценивая все те надежды и ожидания, которые
расцвели под воздействием перенесения. Он станет мелочнее, ограниченнее,
рационалистичнее, чем прежде. Нельзя сказать, чтобы такой исход был
безоговорочным несчастьем во всех случаях, ибо есть очень много людей,
которые в силу своей заведомой неспособности 6oльше преуспевают в
условиях рационалистической системы, чем в состоянии свободы. Свобода -
это одно из самых трудных условий жизни. Те, кто в состоянии снести
такой выход из положения, могут сказать вместе с Фаустом:
Достаточно познал я этот свет,
А в мир другой для нас дороги нет.
Слепец, кто гордо носится с мечтами,
Кто ищет равных нам за облаками!
Стань твердо здесь - и вкруг следи за всем:
Для дельного и этот мир не нем.
Что пользы в вечность воспарять мечтою!
Что знаем мы, то можно взять рукою.
И так мудрец, весь век свой проведет.
Грозитесь, духи! Он себе пойдет...
(Гете. Фауст., II. действие 5.)
Такое решение было бы идеальным, если бы человек действительно был
способен избавиться от бессознательного, лишить его энергии и
активности. Но опыт показывает, что бессознательное можно лишить только
части его энергии; оно не прерывает своей активности, ибо не только
содержит в себе либидо но и само является его источником, из которого
происходит утечка психических элементов. Поэтому было бы заблуждением
считать, будто с помощью какой-то там магической теории или метода можно
полностью опустошить бессознательное, выкачав из него либидо, и тем
самым как бы устранить его. Можно какое-то время тешить себя этой
иллюзией, но наступает день, когда приходится сказать вместе с Фаустом:
Теперь весь воздух чарами кишит,
И этих чар никто не избежит.
Пусть светел и разумен ясный день,
Но в сети снов нас ловит ночи тень;
Пусть весело с прогулки я иду, -
Вдруг ворон каркнет. Что же? На беду.
Так суеверье царствует везде:
То-к горю, это - к счастью, то - к беде.
И вот стоить один, страшась всего...
Дверь скрипнула... Но нет здесь никого...
(Там же.)
Никто не в состоянии по своему желанию лишить бессознательное его
законной власти. В лучшем случае, мы можем просто обманываться на сей
счет. Ибо, как говорит Гете:
Пусть меня не слышит ухо.-
Громок зов мой в недрах духа:
В разных образах встает
Moй суровый, властный гнет;
(Там же,)
Лишь одно средство эффективно против бессознательного, и это средство -
жестокая материальная нужда, или нищета. (Те, кому известно о
бессознательном несколько больше, увидят за материальной нуждой тот же
самый лик, что когда-то пристально глядел на них изнутри.) Духовная,
внутренняя нищета может смениться на материальную, внешнюю нужду, и пока
материальная бедность оказывается настоящей, а не искусственно
сфабрикованной, душевные проблемы более или менее утрачивают свою силу.
Вот почему Мефистофель дает Фаусту, пресытившемуся "бессмысленными
чарами", следующий совет:
Изволь, вот средство возрожденья
Без чар, без денег, без леченья:
Уединись и глуши полей,
Руби, копай, потей за плугом
И ограничить тесным кругом
Себя и ум свой не жален;
Питайся просто в скромной доле,
иви, как скот, среди скотов
И там, где жал ты, будь готов
Сам удобрять навозом поле.
(Гете. Фауст, I, сцена 6.)
Хорошо известно, что "простая жизнь" не может быть фальшивой, и потому
беспроблемное существование бедняка, действительно предоставленного
судьбе, невозможно обрести путем таких дешевых подделок. Только тот, кто
живет такой жизнью не по простой возможности, но принужден к ней
бедностью своей натуры, будет слепо проходить мимо проблемы собственной
ДУШИ, поскольку ему просто не достает способности понять ее. Но стоит
ему однажды увидеть проблему Фауста, спасательный выход в "простую
жизнь" закрывается для него навсегда. Конечно, ничто не удерживает его
от приобретения небольшого домика в деревне, ленивой работы в огороде и
употребления в пищу сырой репы. Однако, его душа смеется над этим
обманом. Только подлинное обладает способностью исцелять.
Регрессивное восстановление персоны оказывается возможной линией
поседения лишь для того, кто переломной неудачей своей жизни обязан
собственной раздутости (inflatedness). После того как личность
уменьшается, он возвращается к тому, что способен исполнять. Но в любом
другом случае смирение и самоуничижение есть просто увертка,
поддерживать которую в течение длительного срока удается только ценой
невротического нездоровья. С сознательной точки зрения заинтересованного
лица его состояние выглядит и не уверткой вовсе, а кажется обусловленным
невозможностью справиться с проблемой. Обычно он оказывается в
одиночестве, практически не получая помощи в нашей современной культуре.
Даже психологии нечего ему предложить, кроме редукционистских
толкований, поскольку она неизбежно подчеркивает архаический и
инфантильный характер этих переходных состояний и тем самым делает их
для него неприемлемыми. Ему не приходит на ум, что медицииская теория
может, кроме прочего, иметь целью предоставление врачу возможности более
или менее элегантно высвободить свою голову из петли. Вот почему эти
редукционистские теории так превосходно соответствуют сущности невроза -
потому что они оказывают такую огромную услугу врачу.
Б. Идентификация с коллективной душой
Второй путь ведет к идентификации с коллективной душой. Вообще-то это
равносильно принятию инфляции, но теперь она возводится в ранг системы.
Другими словами, кто-то претендует на то, чтобы быть единственным
обладателем той великой истины. которая только и ждет, чтобы её открыли,
или обладателем эсхатологического знания, несущего в себе магическую
способность обращать язычников в истинную веру. Эта установка далеко не
всегда предстает в откровенной форме мегаломании, но чаще принимает
более мягкие и привычные формы пророческого вдохновения и страсти к
мученичеству. Для людей недалеких, столь часто не обладающих ничем,
кроме изрядной доли честолюбия, тщеславия и неуместной наивности,
опасность поддаться этому соблазну чрезвычайно велика.
Доступ к коллективной душе означает для индивидуума обновление жизни,
независимо от того, будет ли оно переживаться как приятное или неприятное.
Каждому хотелось бы закрепиться в этом новом состоянии: одному - потому
что новизна усиливает его жизнеощущение, другому - потому что обновление
обещает богатый урожай знаний, третьему - потому что он нашел ключ к
преображению всей своей жизни. Поэтому все те, кто не хочет лишать себя
величайшего сокровища, зарытого в коллективной душе, будет всеми
доступными средствами поддерживать заново установленную ими связь с
изначальным источником жизни (Здесь я хотел бы обратить внимание на
интересное замечание Kaнтa. В своих лекциях по психологии он говорит о
"сокровище, лежащем в сфере тусклых представлений, той глубокой пучине
человеческого знания, недостижимой для нас в принципе". Это сокровище,
как я продемонстрировал в своей работе Symbols of Transformation
(Collected Works, Vol. 5), представляет co6oй совокупность всех тех
изначальных образов, в которые вкладывается либидо или, вернее, которые
являются саморепрезентациями либидо.). По-видимому, идентификация
кажется кратчайшим путем к этому, ибо растворение персоны в коллективной
душе настойчиво приглашает соединиться с первичным хаосом и забыть обо
всем в его объятиях. Этот осколок мистицизма от рождения застревает в
сердцах лучших людей в форме "стремления к Матери", ностальгии по тем
истокам, откуда мы когда-то вышли.
Как я уже показал в своей книге о либидо [Symbols of Transformations
(Collected Works, Vol. 5)], в основе этого регрессивного стремления,
которое Фрейд понимает как "инфантильную фиксацию" или "желание
инцеста", лежит вполне определенная ценность и не менее определенная
потребность (need), с явной форме сформулированные в мифах. Ведь именно
самые сильные и лучшие среди людей, герои, уступают своему регрессивному
стремлению и намеренно подвергают себя опасности быть проглоченными
чудовищем материнской пучины. Но раз это герой, то он потому герой, что
как раз и не позволяет чудовищу уничтожить себя, а наоборот, покоряет
его, - и не единожды, а многократно. Победа над коллективной душой
только и приносит справедливое возмещение за риск - завладение
сокровищем, непобедимым оружием, магическим талисманом или чем-то еще,
что миф считает наиболее достойным желания. Любой, кто идентифицируется
с коллективной душой - или, выражаясь языком мифа, позволяет чудовищу
сожрать себя, - и исчезает в ней, добирается до сокровища, которое
сторожит дракон, однако делает это со зла и во вред себе.
Пожалуй, никому из тех, кто осознал абсурдность этой идентификации, не
хватило бы мужества возвести ее в принцип. Но опасность заключается в
том, что очень многим не хватает совершенно необходимого в такой
ситуации чувства юмора, или же это чувство покидает их при подобном,
весьма специфическом стечении обстоятельств: их охватывает что-то вроде
пафоса, вce кажется полным значения, а всякая действенная самокритика
сдерживается. Я не стал бы вообще отрицать существования истинных
пророков, но во имя осторожности начинал бы с сомнения в каждом
конкретном случае; ибо это слишком серьезный для нас вопрос, чтобы не
задумываясь признавать того или иного человека настоящим пророком.
Каждый заслуживающий уважения пророк решительно борется против этих
бессознательных притязаний своей роли. Поэтому, когда на нашем горизонте
внезапно появляется пророк, было бы лучше осторожно предположить
возможное нарушение душевного равновесия.
Однако помимо возможности стать пророком есть и другое соблазнительное
удовольствие, более тонкое и, на первый взгляд, более законное:
удовольствие стать учеником пророка. Для подавляющего большинства людей
это прямо-таки идеальный способ. Его преимущества: odium dignitatis
(Невыносимость достоинства (=высокого положения) (лат.). - Прим. пер..),
сверхчеловеческая ответственность пророка, превращается в значительно
более приятный otium indignitatis (Покой недостойности (= низкого
положения) (лат.). - Прим. пер.). Ученик - недостойный; он учится y
Мастера и остерегается иметь собственные идеи. Умственная леность
становится достоинством; по крайней мере, он может греться под солнцем
полубожественного существа. Ученик может наслаждаться архаизмом и
инфантилизмом своих бессознательных фантазий без ущерба для себя, ибо
вся ответственность перекладывается на Мастера. Вследствие обожествления
им Мастера, ученик, видимо, не замечая этого, растет и сам. А кроме
того, разве не обладает он великой истиной, пусть даже и не им открытой,
но все же полученной прямо из рук Мастера? Естественно, ученики всегда
держатся вместе, но не из любви, а в результате вполне понятного
намерения без усилий поддерживать собственную убежденность в правоте
учения путем создания атмосферы коллективного согласия.
Это и есть идентификация с коллективной душой, которая, в целом, кажется
более достойной похвалы: кто-то другой не только имеет честь быть
пророком, но и несет за это опасную ответственность. Что касается самого
идентифицирующегося, то хотя он всего лишь ученик, но, вместе с тем, и
один из хранителей огромного сокровища, найденного Мастером. Ученик в
полной мере ощущает достоинства и бремя такого положения, считая
формальным долгом и моральной обязанностью поносить всех инакомыслящих,
вербовать прозелитов и просвещать язычников, - точь-в-точь как если бы
он сам был пророком. И те самые люди, что крадучись живут за внешне
благопристойной персоной, оказываются как раз теми, кто, раздувшись в
результате идентификации с коллективной душой, внезапно появляется на
мировой арене. Ибо подобно тому как пророк являет собой изначальный
образ из коллективной души, так и с учеником пророка происходит то же
самое.
В обоих случаях инфляция вызывается коллективным бессознательным, и в
результате страдает независимость индивидуальности. Но поскольку отнюдь
не все индивидуальности имеют силы быть независимыми, фантазия ученика,
возможно, есть верх того, на что они способны. Сопровождающие инфляцию
УДОВОЛЬСТВИЯ хотя бы отчасти компенсируют утрату духовной свободы. Не
следует недооценивать и то обстоятельство, что жизнь настоящего или
воображаемого пророка полна страданий, разочарований и лишений, так что
кричащая осанну шайка (band) учеников обладает компенсаторным значением.
Все это по-человечески так понятно, что появился бы повод для удивления,
если бы вдруг обнаружилось наличие какой-то более отдаленной цели
происходящего.
Вторая часть
ИНДИВИДУАЦИЯ
I. Функция бессознательного
Предназначение, возможная цель находится за пределами тех альтернативных
представлений, о которых шла речь в предыдущей главе. Это путь
индивидуации. Индивидуация означает становление "не-делимым"
("in-dividual") (От лат. in-dividuus - "неделимый", но еще и
"неразделенный". "неразведенный", "нерасщепленный". - Прим. пер.), и
коль скоро "индивидуальность" заключает в себе нашу глубочайшую, крайнюю
и бесподобную особенность, она также подразумевает становление человека
самим собой. Поэтому мы могли бы истолковать индивидуацию как "путь к
себе" или как "самоосуществление".
Рассмотренные в предыдущих главах возможные пути развития, были, по
сути, отчуждением самости (== отдалением от себя. - А. А.), способами
лишения самости ее реальности в пользу внешней роли или воображаемого
значения. В первом случае самость отступает на задний план, уступая
место социальному признанию; в последнем - она отступает перед
самовнушенным значением изначального образа. В обоих случаях
коллективное имеет превосходство. Отказ от себя в пользу коллектива
соответствует общественному идеалу; самоотречение даже слывет
общественным долгом и добродетелью, хотя им также можно злоупотреблять в
эгоистических целях. Эгоистов (egoists) называют "заботящимися о себе"
(selfish), но это слово конечно же не имеет ничего общего со значением
слова "(сам)ость", в каком я его здесь употребляю. С другой стороны,
самоосуществление кажется противостоящим самоотречению. Это довольно
распространенное заблуждение, вызванное недостаточным разграничением
индивидуализма и индивидуации. Индивидуализм означает умышленное
подчеркивание и возвышение предполагаемого своеобразия личности в ущерб
коллективным интересам и обязательствам. Индивидуация же подразумевает
как раз лучшее и более полное осуществление человеком своих коллективных
качеств, так как соответствующее внимание к своеобразию индивидуума в
большей мере способствует лучшему исполнению социальных ролей, чем
пренебрежение этим своеобразием или его подавление. Своеобразие
индивидуума нельзя понимать как всякую необычность или странность его
субстанции (substance) (Вероятно, Юнг использует здесь понятие
субстанции и самом общем смысле, как носители явления. - Прим. пер.) или
его компонентов; гораздо правильнее будет понимать своеобразие как
уникальное соединение или постепенную дифференциацию функций и
способностей, которые сами по себе универсальны. На лице любого человека
есть нос, два глаза и т. д.. но эти универсальные, родовые особенности
вариабельны, и именно их вариабельность делает возможным факт
индивидуальных особенностей каждого лица. Поэтому индивидуация может
лишь означать процесс психологического развития, осуществляющего данные
индивидуальные особенности; другими словами, индивидуация - это процесс,
благодаря которому человек становится определенным, уникальным
существом, каковым он в действительности и является. Осуществляя себя,
он однако не становится "эгоистичным" (selfish) в обычном смысле этого
слова, но просто реализует своеобразие своей натуры, а это, как мы уже
говорили, совсем не похоже на эготизм или индивидуализм.
Далее, коль скоро человеческий индивидуум, как живая единица, состоит из
исключительно универсальных факторов, он целиком и полностью коллективен
и потому ни в каком отношении не противопоставлен коллективной
организации. Следовательно, индивидуалистическое подчеркивание своей
собственной специфичности противоречит этому основному факту живого
бытия. С другой стороны, индивидуация стремится к живому взаимодействию
всех факторов. Но поскольку универсальные факторы всегда проявляются
лишь в индивидуальной форме, то их полный учет также будет производить
индивидуальный результат, при том единственный в своем роде, который
невозможно превзойти ничем иным, и менее всего индивидуализмом.
Цель индивидуации - не что иное, как освобождение самости от фальшивых
оберток персоны, с одной стороны, и лишение изначальных образов их
суггестивной силы, - с другой. Из всего сказанного в предыдущих главах,
должно быть достаточно ясно, что такое персона с психологической точки
зрения. Но когда мы обращаемся к другой стороне, именно, влиянию
коллективного бессознательного, то обнаруживаем, что попадаем в темный
внутренний мир, гораздо более трудный для понимания, чем психология
персоны, доступная, в принципе, любому нормальному человеку. Всякий
знает, что значит "напускать на себя официальный вид" или "играть
социальную роль". С помощью персоны человек пытается выглядеть тем или
иным, либо скрывается за маской, а то и сооружает себе определенную
персону в качестве баррикады. Так что проблема персоны не должна бы
представлять больших интеллектуальных трудностей.
Однако, совсем другое дело общедоступно описать те тонкие внутренние
процессы, которые вторгаются в сознательный ум с такой суггестивной
силой. По-видимому, лучше всего мы можем изобразить эти влияния с
помощью примеров душевных болезней, творческого вдохновения и
религиозного обращения. Превосходное описание такой внутренней
трансформации, - взятое, так сказать, из жизни, - можно найти в новелле
Г. Дж. Уэллса "Отец Кристины Альберты". Изменения подобного рода описаны
также в великолепно написанной книге Леона Доде [Leon Daudet, L'Heredo,
Paris, 1916]. Обширный материал содержится в "Многообразии религиозного
опыта" У. Джемса. Хотя во многих такого рода случаях замешаны некоторые
внешние факторы, либо прямо обусловливающие изменения личности, либо по
крайней мере создающие возможность таких изменений, все же это далеко не
всегда те случаи, когда внешний фактор служит достаточным объяснением
этих изменений. Мы должны признать тот факт, что интересующие нас
изменения личности могут быть следствием субъективных внутренних причин,
мнений и убеждений, когда внешние стимулы или вовсе не играют никакой
роли, или их роль весьма незначительна. При патологических изменениях
личности это, можно сказать, даже является правилом. Случаи психозов,
которые представляют собой ясную и простую реакцию на губительное
внешнее событие, относятся скорее к исключениям. Поэтому, для
психиатрии, врожденная или приобретенная патологическая
предрасположенность составляет весьма важный этиологический фактор. То
же самое, вероятно, справедливо и для большинства случаев творческой
интуиции, ибо вряд ли можно предположить чисто причинную связь между
падением яблока и теорией тяготения Ньютона. Подобным же образом все
религиозные обращения, которые невозможно проследить до суггестии и
зарази тельного примера в качестве их непосредственной причины,
опираются на независимые or каких-либо внешних влияний внутренние
процессы, достигающие апогея в изменении личности. Как правило, эти
процессы имеют характерную особенность, являясь подпороговыми, то есть
бессознательными, вначале и достигающими сознания только постепенно.
Момент вторжения может, однако, быть совершенно внезапным, так что
сознание мгновенно затопляется потоком крайне странных содержаний, о
существовании которых, казалось бы, трудно было даже подозревать. Именно
такое мнение может сложиться y неспециалиста или даже y самого субъекта
такого опыта, но профессиональный наблюдатель знает, что психологические
события никогда не происходят вдруг. На самом деле это вторжение
подготавливается в течение многих лет, а часто подготовка к нему
занимает полжизни, и уже в детстве можно было бы обнаружить весь набор
знаменательных признаков, которые в более или менее символической манере
намекают на будущие ненормальные события. Мне вспоминается, в качестве
примера, один душевнобольной, отказывавшийся от любой пищи и создававший
неимоверные трудности в связи назальным кормлением. Фактически, каждый
раз требовалась анестезия для того, чтобы можно было ввести пищевой зонд
через нос. Больной умудрялся каким-то удивительным способом заглатывать
свой язык, проталкивая его назад и глотку, что было тогда для меня
совсем новым и неизвестным фактом. В период ясного сознания я услышал от
него следующую историю. Еще мальчиком он часто обдумывал идею - как
можно покончить с собой даже тогда, когда использовались бы любые
мыслимые меры, чтобы помещать ему. Сначала он пытался сделать это
задерживая дыхание, пока не обнаружил, что в полубессознательном
состоянии он против своей воли снова начинал дышать. Поэтому он оставил
эти попытки и подумал: может быть, он добьется своего. если откажется от
пищи. Эта фантазия удовлетворяла его до тех пор, пока он не открыл для
себя, что питание ему могут вливать через назальную полость. Тогда он
стал обдумывать, как можно было бы перекрыть и этот вход. Так он
натолкнулся на мысль проталкивать свой язык назад. Сначала его постигла
неудачу; тогда он начал регулярно упражняться и делал это до тех пор,
пока, наконец, не преуспел в заглатывании собственного языка примерно
тем же способом, как это иногда непреднамеренно случается под наркозом,
а в его случае, по-видимому, и результате искусственно вызванного
расслабления мышц корня языка.
Вот таким странным образом действий этот мальчик готовил почву для
будущего психоза. После второго приступа он стал неизлечимым. Это лишь
один пример среди многих других, но и его достаточно, чтобы показать,
как последующее, кажущееся со стороны неожиданным вторжение чуждых
содержаний на самом деле оказывается вовсе не неожиданным, а скорее
представляет собой результат бессознательного развития, продолжавшегося
годами.
Следующий важный вопрос: в чем заключаются эти бессознательные процессы?
И как они конституируются? Разумеется, пока эти процессы остаются
бессознательными, о них невозможно ничего сказать. Но время от времени
они сами обнаруживают себя - частично в симптомах, частично в действиях,
мнениях, аффектах, фантазиях и сновидениях. С помощью такого доступного
наблюдению материала мы можем сделать косвенные выводы относительно
положения и устройства бессознательных процессов на текущий момент и их
развития. Однако, не следует заблуждаться насчет того, что тогда бы нам
удалось раскрыт!, действительную природу бессознательных процессов. Мы
никогда не продвинемся в ее понимании дальше гипотетического "как если
бы".
"Смертным не дано проникнуть в глубины природы", - и даже в глубины
бессознательного. Мы знаем, однако, что бессознательное никогда не
остается в покое. Кажется, будто оно всегда в действии, ибо и во сне мы
видим сновидения. Хотя многие люди заявляют, будто никогда не видят
снов, вполне вероятно, что они просто не помнят своих сновидений.
Знаменательно, что разговаривающие во сне люди обыкновенно не помнят ни
сновидения, которое помогло им начать говорить по сне, ни даже того, что
им вообще что-то снилось. Не проходит и дня, чтобы мы не допустили
обмолвку, или чтобы из нашей памяти не ускользнуло что-то такое, что в
другое время мы твердо помним, или чтобы нас не охватило настроение,
причину которого мы не можем установить и т. д. Все это - признаки
устойчивой бессознательной активности, которая становится
непосредственно видимой по ночам в сновидениях, но лишь время от времени
прорывается через запреты нашего дневного сознания.
Насколько позволяет наш сегодняшний опыт, мы можем утверждать, что
бессознательные процессы находятся в компенсаторном отношении к
сознательному уму. Я специально употребляю слово "компепсаторный", а не
"противоположный", потому что сознательное и бессознательное не
обязательно находятся в оппозиции друг к другу, а дополняют одно другое,
образуя целокупность (totality), которая и есть самость. Согласно этому
определению, самость представляет собой величину высшего порядка по
отношению к сознательному эго. Самость охватывает не только
сознательную, но и бессознательную психику, и потому является, скажем
так, личностью, коей мы также являемся. Достаточно легко представить
себе, что мы обладаем душой-частью. Поэтому мы можем, например, без
особого труда сознавать себя в качестве персоны. Но создание ясной
картины того, что мы представляем из себя как самость, не по силам
нашему воображению, ибо в этом действии часть должна была бы охватить
целое. И нет надежды па то, что мы когда-либо сможем достичь даже
приблизительной сознательности самости, ибо как бы мы не старались
увеличить область сознаваемого, всегда будет существовать неопределенное
и неопределимое количество бессознательного материала, принадлежащего
целокупности самости. Следовательно, самость всегда будет оставаться
супраординатной величиной.
Бессознательные процессы, компенсирующие сознательное эго, содержат в
себе все те элементы, которые необходимы для саморегулирования души
(psyche) в целом. На личном уровне, эти элементы представляют собой
непризнаваемые сознательно личные мотивы, обнаруживающие себя в
сновидениях, или не учтенные нами значения повседневных ситуаций и не
сделанные выводы, или сдержанные чувства и критику, от которой МЫ
воздержались. Но чем больше мы осознаем себя вследствие самопознания и
ведем себя соответственно, тем меньше будет становиться слой личного
бессознательного, который накладывается повepx коллективного
бессознательного. Таким образом возникает сознание, которое больше не
заключено в ограниченном, сверхчувствительном, частном мирке эго, а
свободно принимает участие в более широком мире объективных интересов.
Это расширенное сознание - уже не тот обидчивый, эгоистический комок
личных желаний, страхов, надежд и амбиций, всегда требовавший
компенсации или корректировки со стороны бессознательных контртенденций.
Теперь оно выполняет функцию установления отношений с множеством
объектов, включая индивидуума в неограниченное, обязывающее и
неразрывное общение с миром в целом. Возникающие па этой стадии
осложнения представляют собой уже не конфликты эгоистических желаний, а
общие трудности, касающиеся нас в той же мере, как и других. В принципе,
на этой стадии речь идет о коллективных проблемах, которые активировали
коллективное бессознательное, так как они требуют коллективной, а не
личной компенсации. Теперь мы можем увидеть, что бессознательное
вырабатывает содержания, имеющие силу (valid) не только для
"обремененною" ими человека, но и для других, фактически, для очень
многих, а возможно и для всех людей.
Представители племени, живущего в тропических лесах центральной Африки
(в районе горы Элгон), объяснили мне, что есть два вида сновидений:
обычный сон маленького человека и "великое сидение", которое приходит
только к великому человеку, например, к знахарю или вождю. Обычным
сновидениям значения не придают, но если кому-то приснился "большой
сон", он созывает все племя, чтобы рассказать его всем.
Как человек узнает, было ли его сновидение "большим" или "маленьким"?
Оказывается, по инстинктивному чувству значительности. Он чувствует себя
настолько переполненным впечатлением от увиденного сна, что никогда бы и
не подумал скрыть это сновидение от других. Он просто должен рассказать
его, исходя из психологически верного предположения, что оно значимо для
всех. Даже y нас сновидения, содержащие коллективные мотивы, вызывают
чувство важности, побуждающее к сообщению. Такое сновидение - следствие
конфликта взаимоотношений, и потому должно быть встроено в наши
сознательные отношения, так как оно компенсирует именно их, а вовсе не
какую-то внутреннюю личную причуду.
Процессы коллективного бессознательного затрагивают не только более или
менее личные отношения индивидуума к своей семье или более широкой
социальной группе, но и его отношения к обществу и человечеству в целом.
Чем более общим и безличным оказывается состояние (condition),
запускающее реакцию бессознательного, тем более значительным,
причудливым и непреодолимым будет компенсаторное проявление последнего.
Оно не просто побуждает людей к личному общению, а доводит их до
откровения и исповеди, или даже до драматическою представления своих
фантазий.
Поясню на примерах, как бессознательное ухитряется компенсировать
взаимоотношения. Однажды ко мне пришел лечиться довольно надменный
господин. Он занимался коммерцией на пару с младшим братом. Между
братьями установились весьма натянутые отношения, и это стало одной из
существенных причин невроза y моего пациента. Из того, что он мне
сообщил, было не вполне ясно, в чем же действительная причина
напряженности их отношений. В запасе y него был полный арсенал
критических замечаний с адрес младшего брата и, само собой разумеется,
он не слишком старался показать его способности в выгодном свете. Брат
часто появлялся в сновидениях моею пациента и всегда в какой-то из трех
ролей: Бисмарка, Наполеона или Юлия Цезаря. Его дом походил на Ватикан
или на Yildiz. Kiosk. Его бессознательное явно испытывало потребность
повысить положение младшего брата. Из этого я заключил, что мой пациент
ставил себя слишком высоко, а своего брата - слишком низко. Дальнейший
ход анализа полностью подтвердил этот вывод.
Одна юная пациентка, проявлявшая крайне сентиментальную привязанность к
матери, всегда видела ее в зловещих снах. Там мать появлялась в облике
ведьмы, призрака или преследующего сновидицу демона. Мать избаловала ее
выше всякого оправдания и настолько ослепила нежностью, что дочь не
могла сознательно разглядеть пагубного материнского слияния. Отсюда и
компенсирующая критика, осуществленная бессознательным.
Однажды и мне случилось слишком низко - как в интеллектуальном, так и в
моральном отношении - оценить одну из моих пациенток. Во сне я увидел
замок на высоком утесе; на самой верхней башне замка был балкон и там
сидела моя пациентка. Я без колебаний рассказал этот сои пациентке, что,
как и следовало ожидать, имело наилучшие последствия.
Всем известно, как легко мы ставим себя с глупое положение перед теми,
кого несправедливо недооценили. Конечно, может случиться и прямо
противоположное, как это однажды произошло с моим другом. В те годы еще
зеленый студент, он написал Вирхову, известнейшему патологу, письмо,
прося аудиенции y "его превосходительства". Когда, дрожа от страха, он
предстал перед Вирховым и попытался назвать себя, то выпалил: "Моя
фамилия Вирхов". После чего "его превосходительство", озорно улыбаясь,
сказал: "А! Так ваша фамилия тоже Вирхов?" Чувство собственной
ничтожности оказалось явно не по вкусу бессознательному моего друга, и,
в результате, оно тотчас же побудило его представиться как равному
Вирхову в величии.
В этих более личных отношениях конечно же нет нужды в сколь-нибудь
по-настоящему коллективных компенсациях. Напротив, в нашей первой
истории использованные бессознательным фигуры имеют определенно
коллективную природу: это герои мировой истории. Здесь возможны два
толкования: либо младший брат моего пациента - человек признанный,
обладающий большим весом в обществе; либо мой пациент переоценивает свою
собственную важность не только по отношению к брату, но и ко всем
остальным людям. Для первого предположения нет никакого основания, тогда
как очевидность второго, как говорят, бросается в глаза. Поскольку
крайнее высокомерие этого человека затронуло не только его самого, но
гораздо боле широкую социальную группу, компенсация воспользовалась
коллективным образом.
То же самое справедливо и в отношении второй истории "Ведьма" - это
коллективный образ. Исходя из этого мы должны заключить, что слепое
доверие молодой женщины в той же мере относилось к более широкой
социальной группе, в какой оно относилось к ее матери лично. И это на
самом деле имело место, поскольку она все еще жила в исключительно
инфантильном мире, где весь остальной мир отождествлялся с ее
родителями. Приведенные примеры касаются отношений внутри личной сферы.
Но существуют и безличные отношения, которые время от времени требуют
бессознательной компенсации. В таких случаях коллективные образы
приобретают более или менее мифологический характер. Моральные,
философские и религиозные проблемы, вследствие их действительности для
всех людей, должны, по всей вероятности, требовать мифологической
компенсации. В упомянутой выше новелле Г. Дж. Уэллса мы находим
классический тип компенсации: мистер Примби, карликовая личность,
обнаруживает, что он не кто иной, как перевоплощение Саргона, царя царей
(Саргон - царь|. (XXIV в. до н. ..). основатель обширной державы
Двуречье с центром в Аккаде. Согласно легенде сделаться царем ему
помогла влюбившаяся в него богиня Иштар. Подробнее см.: Мифы Народов
мира: Энциклопедия: В 2 т. М., 1988. - Т. 2. С. 409-410. - Прим. пер.).
К счастью, гений автора выручает бедного старого Саргона из
патологически глупого положения и даже дает читателю шанс ощутить
трагический и вечный смысл в этом жарком скандале. Мистер Примби, полное
ничтожество, сознает себя точкой пересечения всех прошедших и грядущих
времен. Легкое безумие - не слишком дорогая цена за это знание, при
условии, что в конечном счете чудовище изначального образа не сжирает
Примби, хотя в действительности ему едва удалось избежать этого.
Универсальная проблема зла и греха составляет другой аспект наших
безличных отношений к миру. Поэтому, едва ли не больше всякой другой,
эта проблема вызывает коллективные компенсации. Одному из моих
пациентов, шестнадцатилетнему юноше, в качестве начального симптома
тяжелого невроза навязчивости приснился следующий сон:
Он идет но незнакомой улице. Темно. Вдруг он слышит за собой шаги. От
страха он идет быстрее. Шаги приближаются, и его страх растет. Он
пускается бежать, но шаги, кажется, догоняют его. Наконец он
оборачивается и видит дьявола. В смертельном ужасе он прыгает вверх и
повисает в воздухе.
Этот сон повторился дважды, что является признаком его
безотлагательности.
Увы, хорошо известно, что неврозы навязчивости, вследствие свойственных
им мелочной щепетильности и обрядовой педантичности, не только имеют
внешнюю видимость моральной проблемы, но действительно до краев
наполнены нечеловеческими безобразиями и жестоким злом, против
объединения с которыми в одно целое и вступает в отчаянную борьбу в
остальном тонко организованная личность. Это объясняет, почему гак много
дел приходится выполнять в церемониально "корректном" стиле, как если бы
нужно было противодействовать злу, притаившемуся в тени. После этого
сновидения начался невроз, существенная черта которого состояла в том,
что пациенту, употребляя его выражения, нужно было поддерживать себя в
"подвешенном" или "неоскверненном" состоянии чистоты. Ради этой цели он
либо обрубал, либо лишал "действительности" все отношения с миром и со
всем тем, что напоминало ему о бренности человеческого существования,
добиваясь этого при помощи безумных формальностей, скрупулезных
очистительных обрядов и заботливого соблюдения бесчисленных правил и
предписаний невероятной сложности. Еще до того, как y пациента появились
какие-то подозрения об ожидавшем его адском существовании, сновидение
показало ему, что если бы он захотел снова опуститься на землю, ему
пришлось бы заключить договор с дьяволом.
В другом месте я описал сновидение, иллюстрирующее компенсацию
религиозной проблемы y одного молодого студента теологии ("Archetypes of
the Collective Unconscious" (Collected Works. Vol. 9. 1) pars. 71.). Он
запутался во всякого рода разногласиях в толковании вероучения, что
нередко случается с современными людьми. И вот во сне он оказался
учеником "белого мага", одетого, однако, во все черное. Тот поучал его
до какого-то момента, а затем сказал, что теперь им нужен "черный маг".
Тут появился "черный маг", одетый, впрочем, во все белое, и заявил, что
нашел ключи от рая, но нужна мудрость "белого мага", чтобы понять, как
ими пользоваться. Это сновидение явно содержит в себе проблему
противоположностей, которая, как известно, нашла в даосизме решение,
весьма отличное от взглядов, превалирующих в западной культуре.
Используемые сновидением фигуры представляют собой безличные
коллективные образы, соответствующие природе безличной религиозной
проблемы. В противоположность христианскому взгляду сновидение
подчеркивает относительность добра и зла в том смысле, который сразу
вызывает в памяти даосский символ - Инь и Ян.
Из подобных компенсаций не следует непременно заключать, будто стоит
только сознательному уму углубиться в универсальные проблемы, как
бессознательное поспешит произвести соразмерные широкомасштабные
компенсации. Есть еще то, что можно было бы назвать законным и
незаконным интересом к безличным проблемам. Такого рода экскурсы законны
лишь тогда, когда они возникают из глубочайших и подлинных потребностей
индивидуума; незаконны же они в том случае, когда представляют собой
либо чисто интеллектуальное любопытство, либо бегство от неприятной
действительности. В последнем случае бессознательное производит "слишком
человеческие" и чисто личные компенсации, цель которых очевидна -
вернуть сознательный ум к обыденной реальности. Людям, незаконно
отправляющимся в погоню за бесконечным, часто снятся смехотворно
банальные сны, имеющие целью охладить их пыл. Таким образом, из
характера компенсации мы сразу можем сделать выводы относительно
серьезности и правомерности сознательных устремлений.
Конечно, есть немало людей, которые не отваживаются признать, что
бессознательное могло бы иметь "великие" идеи. Они будут возражать:
"Неужели вы действительно думаете, будто бессознательное способно
предложить что-то подобное конструктивной критике, являющейся достоянием
нашего западного образа мысли?" Конечно, если подходить к проблеме
интеллектуально и навязывать бессознательному рациональные интенции,
предмет дискуссии лишается всякого смысла. Никогда не нужно стремиться
навязать нашу сознательную психологию бессознательному. Его ментальность
инстинктивная; оно не располагает дифференцированными функциями и не
"мыслит" в том смысле, какой мы вкладываем в понятие "мышления".
Бессознательное просто создает образ, который есть реакция и ответ на
сознательную ситуацию. Этот образ содержит в себе столько же мысли,
сколько и чувства, и, пожалуй, является всем чем угодно, только не
продуктом рационалистического обдумывания. Такой oбраз было бы лучше
охарактеризовать как прозорливое видение художника. Мы склонны забывать,
что проблема, похожая на ту, что легла в основу упомянутого последним
сновидения, даже для сознательною ума сновидца выступает не как
интеллектуальная, а как глубоко эмоциональная проблема. Для
высоконравственного человека этическая проблема - это жгучий вопрос.
уходящий корнями как в глубочайшие инстинктивные процессы, так и в его
самые идеалистические стремления. Для нею эта проблема катастрофически
реальна. Поэтому неудивительно, что и ответ вырастает из глубин его
натуры. То обстоятельство, что каждый. думает, будто его психология есть
мера всех вещей, и если, к тому же, уродившись глупым, кто-то сочтет
такую вот проблему незаслуживающей его внимания, нимало не должно
беспокоить психолога, ибо ОН обязан относиться к вещам объективно,
воспринимая их таковыми, какие они есть, а не искажать их в пользу своих
субъективных предположений. Более одаренные и восприимчивые натуры могут
законно оказаться захваченными безличной проблемой, и в той степени, в
какой это происходит, их бессознательное способно ответить им в том же
стиле. И так же как сознательный ум может задать вопрос: "Почему
существует этот ужасный конфликт между добром и злом?", так и
бессознательное может ответить: "Приглядись, внимательнее! Одно
нуждается в другом. Самое лучшее, именно потому что оно самое лучшее,
несет в себе зародыш зла, и нет ничего настолько плохого, чтобы из него
не могло вырасти ничего хорошего".
Тогда сновидцу могло бы прийти в голову, что этот якобы неразрешимый
конфликт, возможно, всего лишь предубеждение, настрой ума, обусловленный
временем и местом. Сложный с виду образ-сновидение может и легко
раскрывать свой простой, инстинктивный здравый смысл, крошечный зародыш
рациональной идеи, до которой более зрелый ум мог бы с таким же успехом
додуматься сознательно. Во всяком случае китайская философия додумалась
до нее много веков назад. Единственно подходящая для этой цели
пластичная форма мысли является прерогативой того первобытного,
природного духа, который жив и в нас, но только затемнен односторонним
сознательным развитием. Когда мы рассматриваем бессознательные
компенсации под этим углом зрения, нас но праву можно упрекнуть в том,
что мы судим о бессознательном с заведомо сознательной позиции. И
действительно, выстраивая эти рассуждения, я всегда исходил из того
взгляда, что бессознательное просто реагирует на сознательные
содержания, хотя и весьма знаменательно, но все же не по своей
инициативе. Однако, я далек от намерения создать впечатление, будто
бессознательное во всех случаях исключительно реактивно. Напротив, есть
множество свидетельств, которые вроде бы доказывают, что бессознательное
действует не только стихийно, но действительно может брать на себя
инициативу. Просто не счесть случаев, когда люди застревали во вздорящей
по пустякам бессознательности, только чтобы стать наконец невротиками.
Благодаря такому неврозу, изобретенному бессознательным, они
вытряхиваются из своей апатии, - и это происходит несмотря на их
собственную лень и часто отчаянное сопротивление.
Все же, по-моему, было бы неверно думать, что в таких случаях
бессознательное действует но преднамеренному и согласованному плану,
стремясь реализовать определенные цели. Я ничего не обнаружил для
поддержки этого предположения. Движущей силой - насколько мы вообще
способны ее постичь - здесь, по-видимому, выступает одно лишь побуждение
к самоосуществлению. Если бы это было делом некоторого общего
телеологического плана, тогда все, кто обладает Избытком
бессознательности, в обязательном порядке продвигались бы к более
высокому уровню сознательности под действием неодолимого побуждения. Но
это не совсем так. Широкие слои населения, несмотря на их печально
известную бессознательность, никогда даже не приближаются к неврозу. Те
немногие, кто наказан такой судьбой, и есть, собственно, "высшие" люди,
по разным причинам слишком долго остававшиеся на примитивном уровне. Их
натура не выносит долгого пребывания в том состоянии, которое является
для них неестественным оцепенением. В результате узости своей
сознательной перспективы и ограниченности своего существования они
сберегают энергию, которая постепенно накапливается в бессознательном и,
наконец, прорывается и форме более или менее острого невроза. Этот
простой механизм вовсе не обязательно таит в себе какой-то "план".
Вполне понятного побуждения к самоосуществлению было бы достаточно для
совершенно удовлетворительного объяснения его действия. Кроме того,
здесь можно, по-видимому, говорить о задержке созревания личности.
Поскольку скорее всего нам еще очень далеко до заветной вершины
абсолютной сознательности, то, вероятно, каждый из нас способен к
расширению сознания, и соответственно можно допустить, что
бессознательные процессы постоянно снабжают нас содержаниями, которые
при условии их сознательною усвоения, способствуют расширению диапазона
сознания. Рассматриваемое в этом отношении, бессознательное выглядит как
поле опыта неограниченной протяженности. Если бы оно было просто
реактивным по отношению к сознательному уму, его вполне можно было бы
назвать психическим зеркальным миром. В таком случае, действительный
источник всех содержаний и всякой активности находился бы в сознательной
психике, а в бессознательном не было бы абсолютно ничего, кроме
искаженных зеркальных отражений содержаний сознания. Творческий процесс
был бы замкнут в сознательном уме, и все новое было бы не чем иным, как
сознательным изобретением или умением. Эмпирические факты опровергают
это. Любой творческий человек знает, что спонтанность составляет самое
существо творческой мысли. Поскольку бессознательное - это не реактивное
зеркальное отражение, а самостоятельная продуктивная активность, его
сфера опыта образует автономный мир, о котором мы можем только сказать,
что он воздействует на нас, как и мы на него, - то же самое. что мы
можем сказать о нашем познании внешнего мира. И так же как материальные
объекты выступают составляющими элементами этого мира, так психические
факторы составляют объекты того, другого мира.
Идея объективности психического - отнюдь не новое открытие. Фактически,
она относится к самым ранним и всеобщим приобретениям человечества: ведь
это не что иное, как убежденность в реальном существовании мира духов.
Мир духов, безусловно, не был изобретением в том смысле, в каком
добывание огня трением было таковым; уверенность в существовании мира
духов в гораздо большей степени является результатом опыта,
сознательного принятия действительности, ни в чем не отличающегося от
сознательного принятия материального мира. Я сомневаюсь, чтобы вообще
существовали такие примитивные народы, которые не были бы знакомы с
магическим воздействием или магическим веществом. ("Магический" - просто
другое слово для обозначения "психического".) Вероятно, столь же
очевидно, что практически все примитивные народы признают существование
духов (В случаях сообщения обратного, нужно всегда помнить: боязнь духов
иногда так велика, что люди фактически будут отрицать существование
каких-либо духов из страха перед ними. Я сам столкнулся с этим среди
племен, обитающих на горе Элгон.). "Дух" - это психический факт. Так же
как мы отличаем нашу собственную телесность от других, "не наших" тел,
так и примитивы - если они вообще имеют какое-либо понятие о "душах" -
проводят различие между их собственными душами и духами, причем
последние воспринимаются ими как чужие и "находящиеся где-то там". Духи
- объекты внешней перцепции, тогда как собственная душа (или одна из душ
там. где допускается их множественность) хотя и считается по существу
состоящей с родстве с духами, обычно не является объектом так
называемого чувственного восприятия (sensible perception). После смерти
душа (или одна из многих душ) становится духом, который продолжает жить
вместо умершего человека, часто демонстрируя заметное ухудшение
характера, что отчасти противоречит идее личного бессмертия. Батаки
(Joh. Warnecke, "Die Religion der Batak", в Julius Boehmcn (Reel.).) с
острова Суматры доходят до утверждения, будто люди, бывшие добрыми в
этой жизни, после смерти превращаются в злых и опасных духов. Почти все,
что примитивы говорят о тех выходках, которые духи проделывают над
живыми, равно как и их общее представление о внешности reveants
(Привидений (фр.). - Прим. пер.), до последней детали соответствуют
феноменам, установленным в ходе спиритических сеансов (spiritualistic
experience). И так же как сообщения из "загробного мира" могут,
вероятно, рассматриваться в качестве активности "отломленных" кусков
души, так эти первобытные духи могут пониматься как проявления
бессознательных комплексов (Ср. "The Psychological Foundations of Belief
in Spirits", в The Structure and Dynamics of the Psyche (Collet-led
Works, Vol. 8).). Важное значение, придаваемое современной психологией
"родительскому комплексу", объясняется прямым продолжением опыта
первобытного человека в отношении опасной власти родовых духов. Даже та
ошибка суждения, что ведет дикаря к опрометчивому предположению, будто
духи - это реальности внешнею мира, находит свое продолжение в нашем
(лишь отчасти верном) допущении, что фактические родители ответственны
за родительский комплекс. В старой теории травмы фрейдовского
психоанализа и даже за ее пределами это допущение претендует на статус
научного объяснения. (Именно с целью избежать путаницы я отстаивал
термин "родительский образ") (Этот термин ("imago") был занят
психоанализом, однако в аналитической психологии его в значительной
степени заменили термины "изначальный образ родителя" или "родительский
архетип". - Ред. Thе Collected Works.).
Простой человек, конечно, не сознает того, что его ближайшие
родственники, оказывающие на него непосредственное влияние, создают y
него образ, лини, отчасти являющийся их копией, отчасти же состоящий из
элементов, получаемых от себя самого. Имаго, или образ родителей
постепенно создается благодаря воздействию родителей, дополняемому
специфическими реакциями ребенка; и именно поэтому такой образ отражает
объект с весьма существенными "оговорками". Конечно, простой человек
верит, что его родители таковы, какими он их видит. Этот образ
бессознательно проецируется, и когда родители умирают, проективный образ
продолжает действовать, как если бы он был духом, который существует сам
по себе. Дикарь в этом случае говорит о духах родителей, возвращающихся
но ночам (revenants), тогда как современный человек называет это
отцовским или материнским комплексом.
Чем больше ограничено поле сознания человека, тем многочисленнее
психические содержания [images], которые посещают его в качестве
квазивнешних видений: либо в образе духов, либо в виде магических сил,
спроецированных на живых людей (волшебников, ведьм и т. д.). На
несколько более высокой ступени развития, где уже существует идея души,
не все такие "образы" [imagos] продолжают проецироваться (там же, где
это случается, даже деревья и камни говорят). Какой-то из комплексов
становится уже достаточно близким сознанию, чтобы больше не ощущаться
чужим. Теперь он становится "своим", даже "принадлежащим" субъекту. Тем
не менее, ощущение того, что он "принадлежит", поначалу еще не настолько
сильно, чтобы комплекс воспринимался как субъективное содержание
сознания. Он остается как бы на ничейной земле между сознательным и
бессознательным, в полутени, отчасти принадлежащим или родственным
сознательному субъекту, отчасти же являясь автономным существом, каковым
и предстает перед сознанием. Во всяком случае, этот комплекс
необязательно послушен намерениям субъекта; он может даже занимать более
высокое положение по сравнению с субъектом, почти всегда являясь
источником вдохновения, предостережения или "сверхъестественной"
информации. Психологически такое содержание можно было бы объяснить как
частично автономный комплекс, который еще не полностью интегрирован.
Архаические души, Ба и Ка египтян, представляют собой комплексы такого
рода. На еще более высокой ступени развития и, особенно, среди западных
цивилизованных народов этот комплекс всегда женского рода (anima и (((()
(Душа (лат. и греч.). - Прим. пер.) - факт, в отношении которого нет
недостатка в более глубоких и убедительных соображениях.
 |
Назад