ПОСВЯЩЕНИЕ В МИР МАГОВ

"СОФИЯ"
КИЕВ 1994

Карлос Кастанеда

"Захватывающий рассказ женщины о постижении себя и магии в Мексике наших дней".

Гэбриэл Росс

Джудит Пинтар

Карлос Кастанеда

ПЕРЕВОД:

Мой первый контакт с миром магов отнюдь не был чем-то запланированным заранее. Это было скорее случайное событие. В июле 1970 года в северной Мексике я встретила группу людей, и оказалось, что они являются строгими пос­ледователями магической традиции, возникшей еще во времена индейцев доколумбовой Мексики.

Эта первая встреча оказалась для меня воистину судь­боносной. Она ввела меня в другой мир — мир, который существует одновременно с нашим. Я провела двадцать лет своей жизни, взаимодействуя с этим миром. Здесь описано, как началось мое вовлечение в этот мир и как оно стимулировалось и направлялось магами, принявшими на себя ответственность за мое пребывание в нем.

Среди них самой яркой фигурой была женщина по имени Флоринда Матус. Она была моим учителем и со­ветчиком. Она же оказалась человеком, который дал мне свое имя — Флоринда, как дар любви и силы.

Расширение пределов обычного восприятия — это кон­цепция, возникшая из веры магов в то, что наши возмож­ности выбора ограничены в жизни вследствие того, что они определяются социальной средой. Маги уверены, что социум устанавливает для нас перечень возможностей вы­бора, а мы сами довершаем сделанное: путем принятия только этих вариантов выбора мы устанавливаем предел нашим практически беспредельным возможностям.

К счастью, говорят они, это ограничение относится лишь к нашей социальной стороне и не касается другой, практически недоступной стороны, которая не находится в сфере обычного сознания. Поэтому главные усилия магов направлены на раскрытие этой стороны. Они осуществляют это путем разрушения непрочного, но все же весьма ус­тойчивого щита человеческих представлений о том, что из себя представляют люди и чем они могут быть.

Маги считают, что в нашем мире обычных дел есть люди, которые проникают в неизвестное в поисках других видов реальности. Они утверждают, что идеальными пос­ледствиями таких проникновений должна стать способ­ность извлекать из такого поиска энергию, необходимую для превращения и для отделения нас самих от заранее определенной реальности. Но, к сожалению, — утверждают они, — такие попытки являются ментальными усилиями. Очень тяжело измениться только под влиянием новых мыс­лей или новых идей.

Одной из вещей, усвоенных мною в мире магов, было то, что без ухода из мира и без причинения самим себе боли в этом процессе маги действительно решают изумительную задачу по разрушению соглашения, которым определяется реальность.

Глава 1

Уверенная в том, что она — мексиканка, живущая в Аризоне, я спросила ее, не нужна ли ей туристская карто­чка для въезда в Мексику.

— Зачем мне туристская карточка для въезда в собст­венную страну? — резко ответила она, расширив глаза в преувеличенном удивлении.

— Судя по вашим манерам и акценту я решила, что вы из Аризоны, — сказала я.

— Что такое ладина?

— Ладинос — это хитрые индейцы, которые выросли в городе, — разъяснила она.

В ее голосе послышалось удивившее меня странное вол­нение, но она тут же добавила:

— Они приняли путь белого человека и настолько преу­спели в этом, что могут превратить свой путь во что угодно.

Сокрушенное выражение на ее лице сменилось широкой улыбкой.

— Как так получилось, что пограничник не потребовал твоих документов? — спросила я, когда мы отъехали на небольшое расстояние.

Я решила сменить тему разговора, лишь бы только пре­дотвратить нагромождение ее лжи. Я начала говорить о зло­бодневных делах, связанных с текущими событиями, но большей частью мы ехали в молчании. Это было довольно удобное и не очень натянутое молчание; оно походило на пустыню, окружающую нас, — такое же просторное, за­стывшее и странно успокаивающее.

Гостиница была старой и запущенной. Окна комнаты, которую мне дали, выходили на пыльный внутренний дворик. Двуспальная кровать с пологом на четырех столбиках и массивный старомодный туалетный столик сокращали пространство комнаты до размеров, вызыва­ющих мысли о клаустрофобии. В номере была маленькая ванная, но ночной горшок все-таки стоял под кроватью. Он составлял пару с фарфоровым прибором для умывания, ус­тановленным на туалетном столике.

Мои вопли заглушались его радужными нитями, за­тягивающимися вокруг моей шеи. Создание, как я откуда-то знала, было женщиной. Когда тварь навалилась на меня сверху и стала душить, все вокруг почернело.

Моя кожа все еще ощущала кошмар как липкий пот, и я пошла в ванную. Когда я взглянула в зеркало, то едва сдержала крик. Красные линии, пересекающие мое горло, и равномерно распределенные красные точки, сбегающие вниз по груди, выглядели как незаконченная татуировка. В безумном состоянии я упаковала свои сумки. Было три часа ночи, когда я вышла в пустынный вестибюль, чтобы заплатить по счету.

Я так обрадовалась, увидев ее, что обняла ее и зарыда­ла.

— Ну, ну, не плачь, — бормотала она успокаивающе, поглаживая мои волосы. — Если хочешь, можешь спать в моей комнате. А я буду охранять тебя.

— Ничто в этом мире не заставит меня остаться в этой гостинице, — сказала я. — Я возвращаюсь в Лос-Анжелес сию же секунду.

— У тебя часто бывают кошмары? — спросила она не­брежно, подводя меня к потрескавшейся старой кушетке в углу.

— Время от времени. Всю жизнь я страдаю от ночных кошмаров, — ответила я.—Ив каком-то смысле даже привыкла к ним. Но в эту ночь все было не так. Это был самый реальный, самый жуткий кошмар, который мне пришлось перенести.

— Ты думаешь, она примет меня сегодня? — спросила я. Увидев непонимание на ее лице, я напомнила, что уже воскресенье.

— С какой стати ты сворачиваешь со своего пути для того, чтобы помочь мне? — спросила я, внезапно придя в замешательство от ее предложения. — Ведь я для тебя со­вершенно незнакомый человек.

Когда я наблюдала, как она исчезла за дверью, чтобы взять свои вещи, я собралась связать и закрепить багаж в автомобиле. Мне не хотелось оказаться в затруднительном положении, проявив дерзость, что так много раз случалось прежде. Но какое-то необъяснимое любопытство удержало меня, несмотря на хорошо знакомое ноющее чувство тре­воги.

— Ты не узнала меня, не так ли? — Она весело улыб­нулась.

— Это будет самое очаровательное путешествие, — произнесла она, — особенно если мы откинем верх. — Ее голос звучал счастливо и мечтательно. — Я обожаю путе­шествовать ночью в машине с откинутым верхом.

Она налила мне полчашки густого горячего шоколада, приготовленного с маисовой мукой, и накормила рулетом по-датски, давая мне кусочек за кусочком.

— Что это за воюющие люди? — спросила я, стараясь, чтобы это не прозвучало снисходительно.

— У тебя другой случай, — заключила она. — У тебя не было идеалов свободы.

— Мы говорим о двух различных видах войны, — на­стаивала она.

— Война есть война, — заметила я.

— Нет, — упрямо настаивала я и повторила, что война — это война, независимо от причин.

— Я не могу согласиться с тобой, — сказала она, громко вздохнув и откинувшись назад на своем сиденье. — Воз­можно, причина наших философских разногласий в том, что мы вышли из различных социальных реальностей.

Удивленная выбранными ею словами, я автоматически сбросила скорость. Мне не хотелось показаться грубой, но слушать ее концептуальные академические разглагольство­вания было настолько нелепо и неожиданно, что я ничего не могла с собой поделать и расхохоталась.

— Если ты хочешь понять то, о чем я говорю, тебе нужно изменить восприятие.

Она высказала это настолько серьезно и тем не менее настолько доброжелательно, что я почувствовала себя пристыженной за свой смех.

— Ты можешь даже извиниться за то, что смеялась надо мной, — добавила она, словно прочитав мои мысли.

— Действительно, я хочу извиниться, Делия, — произнесла я, искренне осознав это. — Я ужасно сожалею о моей грубости. Я была так удивлена твоими формулиров­ками, что просто не знала, как поступить. — Я бросила на нее быстрый взгляд и добавила сокрушенно: — Вот и расс­меялась.

— Я не имела в виду социальные оправдания твоего поведения, — сказала она, дернув от досады головой. — Я имела в виду оправдание из-за непонимания положения человека.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказала я с трево­гой и почувствовала, как ее глаза сверлят меня насквозь.

— Как женщина, ты должна понимать это положение очень хорошо, — произнесла она. — Ты была рабыней всю жизнь.

— Кажется, ты в восторге от своего реванша, — разд­раженно заметила я. — Теперь твой черед смеяться, не так ли?

— Это совсем не одно и то же, — произнесла она, вне­запно став серьезной. — Ты смеялась надо мной, ощущая свое превосходство. Раб, который говорит как господин, всегда восхищается господином в этот момент.

Я попыталась прервать ее и сказать ей, что у меня и в мыслях не было думать о ней как о рабыне, а о себе как о госпоже, но она проигнорировала мои попытки. Все так же серьезно она сказала, что причина ее смеха надо мной за­ключалась в том, что я заплатила женской природе своей глупостью и слепотой.

— Что с тобой, Делия? — спросила я в недоумении. — Ты умышленно оскорбляешь меня.

— Конечно, — с готовностью согласилась она и захихикала, оставаясь совершенно безразличной к нараста­ющему во мне раздражению. Она звучно шлепнула меня по колену. — А что касается моего поведения, — продолжала она, — то оно вызвано тем, что ты даже не отдаешь себе отчета в очевидном факте: раз ты женщина, значит, ты — рабыня.

Собрав все терпение, на которое я была способна, я ска­зала Делии, что она не права. — В наши дни никто не является рабом. — Женщины — рабыни, — настаивала Делия. — Мужчины порабощают женщин. Мужчины затемняют рас­судок женщины. Их желание поставить на женщинах клеймо, как на своей собственности, затуманивает наш разум, — заявила она. — Этот туман висит на наших шеях как ярмо.

Мой бессмысленный взгляд вызвал у нее улыбку. Сложив на груди руки, она откинулась на сиденье. — Секс затуманивает разум женщин, — добавила она мягко, но все же настойчиво. — Женщины так основательно замороче­ны, что даже не могут рассмотреть возможность того, что их низкий статус в жизни является прямым следствием сексуального воздействия на них.

— Это самое нелепое из того, что я когда-нибудь слы­шала, — произнесла я.

— Реально ничего не изменилось. Женщины остаются рабами. Рабыни, которые получили образование, заняты сейчас выяснением истоков социального и политического насилия, направленного против женщин. Ни одна из рабынь, однако, не может сосредоточить внимание на корне их рабства — половом акте, — если только он не заключа­ется в изнасиловании или не связан с другими формами физического насилия.

Слабая улыбка разомкнула ее губы, когда она сказала, что верующие мужчины, философы, а также мужчины от науки в течение веков утверждали и, конечно, продолжают утверждать, что мужчины и женщины должны следовать биологическому, Богом данному императиву, обязывающе­му их поступать в соответствии с их сексуальными репро­дуктивными возможностями.

— Мы были поставлены в условия, заставляющие верить, что секс — это хорошо для нас, — подчеркнула она.

— Эта берущая начало от рождения вера и принятие ее делают нас неспособными правильно поставить вопрос.

— И что это за вопрос? — спросила я, с трудом сдерживая смех, вызванный ее нелепыми убеждениями.

— Вопрос, который никто не отваживается задать, — это что делать нам, женщинам, чтобы занять соответству­ющее положение?

— В самом деле, Делия, — воскликнула я в притвор­ном испуге.

— Но Делия, мы не можем жить без секса, — засме­ялась я. — Что случится с человеческим родом, если мы не...

Она прервала и мой вопрос, и мой смех повелительным жестом руки.

— В настоящее время женщины, подобные тебе, в сво­ем рвении относительно равенства подражают мужчинам, — сказала она. — Женщины имитируют мужчин в такой доходящей до абсурда степени, что секс, которым они занимаются, не имеет никакого отношения к рождению че­ловека. Они приравняли свободу к сексу, даже не расс­матривая, что секс дает для их физического и эмоциональ­ного здоровья. Мы подверглись настолько основательному внушению, что твердо верим: секс является для нас благом.

Она подтолкнула меня локтем, а затем, пародируя де­кламацию нараспев, стала импровизировать:

Затем с улыбкой, как бы смягчая грубость своих слов, она добавила:

Я была возмущена. Мне ничего не оставалось, как решить, что она — одна из представительниц угнетенных сварливых женщин-мужененавистниц.

— У меня нет нелюбви к ним, — заверила она меня. — Единственное, что я страстно ненавижу, — это наше неже­лание испытать, насколько основательно мы подверглись внушению. На нас оказывают настолько яростное и само­довольное давление, что мы стали старательными соу­частницами. А если женщина осмеливается вести себя ина­че, то она подвергается гонениям и осмеянию как мужененавистница или ненормальная.

— У нас потом будет достаточно времени поговорить о моем немецком, — успокоила она. Затем насмешливо пос­мотрела на меня и добавила: — Или о твоем рабстве.

Прежде чем я успела возразить, она предложила, что­бы мы поговорили о чем-нибудь безличном.

— Позволь я расскажу тебе кое-что о четырех наиболее известных вождях яки, — тихо проговорила она. — Я инте­ресуюсь вождями, их успехами и неудачами.

Калисто Муни был индейцем, который много лет пла­вал матросом под пиратским флагом в Карибском море. Возвратившись в родную Сонору, он возглавил вооружен­ное восстание против испанцев в 1730 году. В результате предательства он был схвачен и казнен испанцами.

Я была поражена ее знаниями, но все еще не могла постичь, почему она рассказала мне все это.

Казалось, она на мгновение была ошеломлена моим вопросом, который был чисто риторическим, но потом, бы­стро опомнившись, сказала:

— Я тебе сказала, кто я. Мне просто удалось много узнать. Я живу рядом с ними, знаешь ли. — Она помолчала немного, а затем кивнула, как будто пришла к какому-то выводу, и добавила: — Причина, по которой я рассказала тебе о вождях яки, в том, что именно женщины должны узнать силу и слабость вождей.

— Зачем? — спросила я в замешательстве. — Кого за­ботят вожди? По мне, это могут быть лишь глупые люди.

Делия почесала затылок под париком, потом дважды чихнула и сказала с нерешительной улыбкой:

— К сожалению, женщины должны восстанавливать энергию вблизи них, как бы им ни хотелось управлять самим.

— Кем они собираются управлять? — спросила я сар­кастически. Она изумленно взглянула на меня, затем потерла руку совершенно девичьим, как и ее лицо, жестом.

— Это довольно трудно объяснить, — пробормотала она. Необычная мягкость прозвучала в ее голосе, отчасти нежность, отчасти нерешительность, отчасти отсутствие интереса. — Лучше не надо. Я могу потерять тебя оконча­тельно. Все, что я могу сказать в настоящее время, это толь­ко то, что я ни школьный учитель, ни историк. Я рас­сказчица, и еще не дошла до самой важной части своего рассказа.

— И что это может быть? — спросила я, заинтересо­вавшись ее желанием сменить тему разговора.

— Все, что я так подробно рассказала тебе, является фактической информацией, — сказала она. — То, о чем я не упомянула, — это мир магии, из которого действовали вожди яки. Они считали, что действия ветра и теней, животных и растений так же важны, как и дела людей. Это та часть, которая интересует меня больше всего.

— Действия ветра, теней, животных и растений? — повторила я насмешливо.

— Созданиями другого мира, другого времени? — эхом повторила я с насмешливой серьезностью. — Кто они или что из себя представляют?

— Создания, — произнесла она рассеянно. — Со­здания, которые не принадлежат нашему времени, нашему миру.

Даже в темноте ее лицо сияло. Она выглядела чрезвы­чайно молодо, кожа без морщин мягко облегала изгибы щек, подбородка и носа.

— Нет. Я не пытаюсь напугать тебя, — сухо произнесла она, пряча за ухо прядь волос. — Я просто рассказываю тебе, каково истинное знание об этом районе.

— Интересно, и какие с виду эти создания? — добива­лась я, прикусывая губу, чтобы сдержать хихиканье. — И приходилось ли тебе видеть их?

Она отрицательно покачала головой, а потом, как буд­то опасаясь, что кто-то может подслушать, близко на­клонилась ко мне и прошептала мне в ухо:

— Эти горы населены заколдованными созданиями: го­ворящими птицами, поющими кустами, танцующими камнями, созданиями, которые могут принимать любую форму по желанию.

Она откинулась на сиденье и выжидательно посмотре­ла на меня.

— Ты ведь на самом деле не веришь в то, что сейчас говоришь, правда? — спросила я насмешливо, не в силах сдержать свою досаду.

— Ты ведь не веришь, что создания из другого мира действительно существуют, так ведь? — раздраженно воскликнула я. Затем, боясь, что оскорбила ее, взглянула на нее, почти готовая произнести извинения. Но прежде чем я смогла что-то произнести, она ответила так же громко и таким же злобным тоном, как и я до этого.

— Конечно я верю, что они существуют. А почему они не должны существовать?

Я рассказала ей о моем прагматическом воспитании и о том, как мой отец учил меня осознавать, что чудовища в моих снах и товарищи по играм, которые у меня были как у всякого ребенка — конечно же, никому, кроме меня, невидимые, — не что иное, как продукт сверхактивного воображения.

— С самого раннего возраста я воспитывалась в духе объективности и всестороннего анализа, — подчеркнула я. — В моем мире существуют только факты.

— В моем мире, — продолжала я, игнорируя ее ком­ментарий, — не существует фактов о созданиях из другого мира, но лишь спекуляции и принятие желаемого за действительное, а также, — подчеркнула я, — фантазии расстроенного ума.

Как ты можешь быть такой тупой! — выкрикнула она восхищенно в перерыве между припадками хохота, как если бы мои объяснения превзошли все ее ожидания.

— Можно ли доказать, что эти создания существуют? — с вызовом спросила я.

— В чем должно заключаться доказательство? — осве­домилась она с выражением наигранной робости на лице.

— Если кто-нибудь еще сможет увидеть их, это и будет доказательством, — ответила я.

— Ну да, мы можем попробовать прямо здесь.

Вздохнув, Делия положила голову на спинку сидения и закрыла глаза. Она долго молчала, и я была уверена, что она заснула, и поэтому вздрогнула, когда она внезапно вы­прямилась и настояла на том, чтобы мы съехали на обочину дороги. Она должна сходить по нужде, пояснила Делия.

Решив воспользоваться нашей остановкой, я тоже на­правилась в кусты. Когда я собиралась натянуть свои джинсы, то услышала, как громкий мужской голос сказал: — Как аппетитно! — и прямо за моей спиной раздался вздох. С незастегнутыми джинсами я рванулась к тому ме­сту, где была Делия.

— Ерунда, — отмахнулась она от моих слов. — Единственный, кто находится за кустами, это осел.

Делия осела, изнемогая от хохота, но увидев, какой несчастной я выгляжу, подняла руку в примирительном жесте.

— Ты действительно видела мужчину?

— Мне не обязательно было видеть, — парировала я. — Вполне достаточно слышать его.

— Произошло нечто совершенно загадочное. Я должна предупредить тебя об этом. Она повела меня за руку назад к тому месту, где я сидела на корточках. И как раз там, за кустами, я увидела ослика.

Я решила, что она — чревовещатель и собирается исполнить номер — разговор животного. Однако осел лишь несколько раз громко прокричал вполне по-ослиному.

— У него несомненно есть хозяин, — зло выкрикнула я. — Разве ты не видишь, какой он сытый и холеный?

И охрипшим от нервозности и раздражения голосом я снова подчеркнула, как опасно для двух женщин на­ходиться одним на пустынной дороге в Соноре.

Делия молча рассматривала меня, видимо поглощен­ная какими-то мыслями. Затем она кивнула, как бы в знак согласия, и жестом предложила следовать за ней. Ослик шел сзади, сразу за мной, раз за разом подталкивая меня в зад своей мордой. Пробормотав проклятие, я обернулась, но ослик исчез.

Испуганная моим криком стая птиц шумно поднялась в небо. Птицы полетали над нами, а затем скрылись на востоке в направлении первого луча утренней зари, кото­рый означал конец ночи и начало нового дня.

— Где же ослик? — спросила я, снова переходя на едва слышный шепот.

— Прямо здесь, перед тобой, — мягко ответила она, указывая на сучковатое дерево без листьев.

— Я не могу увидеть его. — Тебе нужны очки.

— С моими глазами все в порядке, — ответила я резко. — Я вижу даже восхитительные цветы на дереве.

Пораженная красотой ярких, белоснежных в утреннем сиянии соцветий, я подошла ближе.

— Что это за дерево?

— У меня начался ужасный спазм, — солгала я.

Прижав руки к животу, я присела:

— Пожалуйста, подожди меня в машине.